40. Разве счастье возможно без огорчений?
А он вообще не хотел ехать без того, чтобы не вернуться к нему домой. Хотя он и не сказал прямо — зачем, но догадаться было нетрудно. А я ещё не могла решиться сказать ему, что на нашей близости этим летом поставлен крест. Единственное, что я могла придумать, это сказать, что если мы пойдём домой, то скоро уже выйти не сможем, и, вдобавок, меня всё время будет терзать мысль, что мама нас ждёт и волнуется.
На даче нас ждал очень тёплый приём, родители смеялись над выходкой М, мама нас обоих целовала, а папа целовался и обнимался только с ним. После краткого перекуса с шампанским и ярким тостом папы за нас мужчины вышли в сад, а мы – на кухню. Здесь одновремённо с колдовством у плиты мама сразу начала советоваться со мной о её планах разговора с сыном. Планов было два – с моим присутствием и наедине. Оба были такие хорошие, что я не могла выбрать. Тогда мы стали составлять третий план — как можно больше обсуждать совместно, и только её советы ему, как вести себя со мной – наедине. И немедленно она выложила мне всё, что скажет наедине.
Сначала она планировала сказать, что он должен понимать, что впервые влюблённая девушка хочет подарить любимому самое дорогое – всю себя, чтобы он радовался обладанием любящего существа. Её мечты – самые фантастические – из-за отсутствия опыта и знания. Ей кажется, что предстоит вкусить нечто восторженно прекрасное, что может дать ей только её избранник. Она переполнена желанием подарить вместе с собою свою любовь и видеть, что этот подарок делает её избранника счастливым.
Затем она планировала объяснить ему, что может в этот момент доставить девушке наибольшее удовлетвоение. Это – абсолютное отсутствие мужской грубости, полное подчинение её самым экстравагантным прихотям и желаниям, а также чисто мужское совершенство. В зависимости от его поведения будет формироваться в моём подсознании настрой к нему. Но мужское совершенство практически недоступно молодому неопытному мало знающему юноше, поэтому разочарование у девушки будет почти катастрофическим. А т.к. судьба вмешалась в наши отношения так, что уже невозможно стереть следы травмы, перенесённой мною, то продолжать отношения, как они естественно могли развиваться, уже нельзя. Прежде всего у меня должна подлечиться эта физическая и психологическая травма. От того, как он будет содействовать этому, зависит всё – вплоть до того, во что трансформируется моя искалеченная девичья мечта. Я теперь вряд ли хоть сколько-нибудь похожа на ту девочку, которую он впервые привёл к себе домой 4 дня назад. Даже то, что я с ним сейчас – уже большое чудо. И очень мало значит в настоящий момент наше «обручение» перед её образами. После этого она выразит надежду, что наши чувства друг к другу и наш ум помогут нам не только превозмочь эту травму, но сделать неизбежные рубцы после неё не столь безобразными, чтобы они мешали нашему новому сближению в будущем. И она заверила меня, что со своей стороны она с папой постараются помогать ему в этом.
Я была в совершеннейшем восторге и попросила потом рассказать, как он отреагирует.
Застолье и совместные беседы продолжались с перерывами до вечера. Сразу после основного обеда мама уложила меня в их тихой спальне «вздремнуть на полчасика», обещав разбудить. Разбудила она меня поцелуем в щеку. Потом за спокойными беседами – в основном, расспросами меня об учёбе — и на прогулке вчетвером я наслаждалась семейным уютом, незнакомым мне у себя дома.
Два маленьких «секрета» поведанных мне «на ушко» — сначала сыном, а потом его мамой, добавили радости в меня доверху. М шепнул мне, что его папа поражён счастливым изменением мамы. А мама шепнула мне, что уже поговорила с сыном, и он всё принимает с удовольствием, и попросил поставить меня в известность об этом разговоре. Потом я могу сослаться на это и продолжить с ним обсуждение, как нам захочется.
Мама постелила мне в его комнате, а ему – в саду. Они пошли спать, а мы остались в саду. Переполненные впечатлением такого большого дня, мы были достаточно сдержанными, но всё равно расставаться не хотелось. Наконец, я призналась, что мне надо сделать ещё одну процедуру, и попросила его уйти спать. Я ожидала, что он будет просить меня остаться с ним в саду, но он этого не сделал. В ванной я провозилась больше получаса, а когда вышла – он уже спал.
Утром меня не будили, и я спала до 10 утра, отец уехал на работу в 7 утра, а он уже сбегал на пляж и голодный ждал, когда я проснусь. Предстоял ещё общий разговор. После завтрака его мама увела нас прогуляться над морем и начала этот разговор, когда мы уселись на скамейке над обрывом у моря. Первое, что она сообщила, что они с папой обсуждали возможности нашего объединения. Ему невозможно избежать назначения переходом на вечерний факультет, иначе его заберут в армию. Вероятность мне избежать назначения возможна, кажется, только с рождением ребёнка. Это позволило бы ему получить свободный диплом и искать работу там, где будет жена с ребёнком. Они сделают всё возможное, чтобы к моему окончанию у нас была своя квартира. Но она хочет взять с нас клятву, что если случится беременность в неподходящее время, я ни при каких обстоятельствах не буду делать аборт. При этом мы должны знать, что она полностью отдастся ребёнку. Если мы такую клятву не дадим до моего отъезда, она не представляет, как она сможет жить дальше, зная, что очень часто первый аборт молодой девушки может вызвать тяжёлые осложнения, вплоть до невозможности иметь детей. Мне даже не надо было мнение М – я заверила её, что полностью с ней согласна, только так, и никак иначе, должно быть. И мы не безумные придурки, чтобы не понимать эту проблему. После этого она взяла и с него слово, что он будет слушаться меня беспрекословно и сам будет пуще ока охранять меня.
Она рассказала нам историю их отношений с её родтелями, как они поженились наперекор их желанию, как это отравляло ей жизнь, как тяжело всё зарубцовывалось. Именно поэтому она потребовала от нас попытаться добиться благословения моих родителей, хотя совершенно не верила в успех этой попытки – лишь бы сразу продемонстрировать уважение родителям не смотря ни на что – это поможет мириться потом. О счастьи быть любимой. О том, что переданность мужа – это не только супружеская верность, а и такое состояние отношений, что уже не надо даже спрашивать, что надо делать по дому или лично для любимой. Это и высочайший уровень доверия – опять-таки не только супружеского, а и внутрисемейного – если кто-то не сделал что-то, что ожидалось, то не потому, что поленился, а потому-что не мог или даже просто забыл, и это не повод для упрёков. И вообше – упрёки – это как уколы в чувствительные места — мы ведь достаточно умны, чтобы самим уловить свои ошибки. Если есть состояние переданости, то обязятельно возникнет внутренний упрек – сожаление, что не сделал это. Скорее даже нужно поспешить с утешением, вроде «ну ладно – не переживай».
Я просто млела от этой сказки – ничего подобного я не видела дома, а мой М только спокойно покачивал утвердительно головой. Неужели ему это представляется само собой разумеющимся? Если да – то я на самом деле счастливейшая владелица сокровища.
Потом она попросила сына удалиться, чтобы сказать мне что-то личное. Она спросила, расскaзал ли он мне о её болезни. Я была захвачена врасплох, но не могла позволить себе даже секунду обдумывания – я кивнула и сказала «Очень кратко – буквально минуту». Она тоже кивнула удовлетворённо и сказала, что ей разрешено бывать на кладбище у дочери не чаще раза в месяц на 3-5 минут в сопровождении мужа и сына, и перед этим выпивать полстакана тонизирующей гадости. Она поклялась им, что сама никогда не нарушит это предписание. А сейчас она боится в присутствии сына попросить меня поехать с ней на кладбище к дочери – ведь прошло всего 15 дней, как они были там. А она очень хочет этого. Она попросила меня как-то проинициализировать это, или хотя бы начать разговор об этом. И сделать это надо скорее, чтобы за оставшееся до моего отъезда время их можно было бы как-то уговорить. Она уверена, что если с ними буду я – ей будет всё значительно легче перенести. Она попросила меня не рассказывать сыну об этой её просьбе, а когда он будет приставать с просьбой рассказать, о чём мы говорили (а он обязательно будет приставать – они оба очень подозрительны относительно всего, что касается неё – их можно понять), она посоветовала сказать:
— Мама сказала о мужской привычке совать нос в то, что их не касается про женщин, в данном случае, о моём ожоге. Она посоветовала подробно объяснить тебе причину, почему сейчас наша близость невозможна, вплоть до того, что обещать показать, если ты захочешь, как страшно выглядит этот ожог.
(«Не беспокойся, мужчины достаточные трусы, чтобы даже пожелать увидеть такое зрелище» — насмешила она меня).